Любимая учительница | Cтраница 10

— Сложно сказать. Наверно, это просто настроение сейчас такое. Момент. Как-то совпало. Зацепило. Особенно строки про "надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа"…

Все это он говорил, не отводя от меня глаз. Серьезных таких. Ни грамма смеха, даже в глубине зрачков. А процитировал вообще так, словно это не строки Маяковского, а…

Нет, не буду даже думать об этом.

Я закрыла невольно приоткрытый в удивлении рот, отвернулась, не выдерживая его взгляда.

— Спасибо, Глеб. Очень хорошая подготовка. Садитесь.

Он еще одну, очень долгую секунду смотрел на меня, а затем пошел к своему месту, по пути превращаясь обратно в привычно-развязного рубаху-парня. Дал пять кому-то, отшутился, посмеялся. Я же все это время сидела, делая вид, что занята подготовкой к дальнейшей лекции, и приводя мысли в порядок.

Как ни странно, оставшееся от занятия время прошло очень хорошо.

Студенты были не равнодушны, и, рассказывая об особенностях позднего периода лирики Маяковского и приводя примеры, я постоянно видела заинтересованные взгляды и искренность в лицах. Я невозможно воодушевилась, увлеклась, вспоминая какие-то вещи, в свое время зацепившие меня, заставившие пристальнее изучить эту тему, которые, наверно, детям на уроке не стоит рассказывать, но в аудитории сидели не дети, и все воспринималось так, как надо. И, похоже, я сумела наконец-то заразить своей увлеченностью студентов, потому что эмоциональная отдача, получаемая от них, была очень ощутима. Закончилась лекция, а мы еще минут пять обсуждали особенности отношений Маяковского и его музы, не приходя к единому мнению.

Затем студенты стали собираться, а я начала складывать конспекты. Настроение было приподнятым, как всегда бывает, когда достигаешь успеха в каком-то деле. Мне, несмотря на небольшой опыт в преподавании, уже было знакомо это потрясающее ощущение хорошо и удачно проведенного урока, удовольствие от завершения трудной работы. Но на новом месте это было впервые. И неожиданно. И от того еще более невероятно.

Я ждала, когда студенты выйдут, чтоб сесть и наконец-то выдохнуть, смакуя в голове самые удачные моменты урока и анализируя его, потому что надо же закрепить этот успех! Выяснить, что именно я сегодня сделала правильно.

— Татьяна Викторовна!

Ого! Дежавю… Где там моя боевая папка?

Глеб проследил за выходящими однокурсниками, повернулся, поймал мой тоскливый взгляд, устремленный туда же, усмехнулся грустно.

— Татьяна Викторовна, я хотел извиниться…

Да неужели!

Я стояла, предусмотрительно выставив перед собой папку, и удивленно слушала вполне искренние извинения.

Глеб выглядел раскаявшимся, смотрел прямо в глаза, расстояние нагло не сокращал. Может, и в самом деле, сожалеет?

— Хорошо, Глеб. Я буду считать случившееся недоразумением и постараюсь забыть…

Показалось мне, или глаза его в самом деле зло блеснули?

— Я бы хотел загладить вину… Может, угощу вас кофе?

А нет! Ничего мне не показалось! Это просто очередной виток подката, чуть более сложный, раз уж напролом не получилось.

— Спасибо! Ограничимся извинениями.

Я взяла сумку, обошла Глеба и устремилась к выходу, радуясь, что все разрешилось хорошо.

И через секунду, летя назад, в руки своего студента, который, не особо задумываясь, молниеносно дернул меня локоть, разворачивая к себе и слегка перестаравшись, я успела лишь ощутить сожаление, что зря порадовалась раньше времени.

Глеб, судя по всему, действительно не рассчитав силу, удерживал меня уже обеими руками за плечи, лишая таким образом возможности снова обороняться папкой с конспектами, и смотрел в глаза. Зло. Серьезно. Жадно.

— А чего ж так, Татьяна Викторовна? А? — спросил он тихо, но настойчиво, — не нравлюсь?

— Глеб, — я повела плечами, пытаясь высвободиться и раздумывая, не пора ли начать звать на помощь, — это неуместный вопрос. Мы с вами находимся в учебном заведении, у нас разный статус… Отношения со студентами — это дикость, это противоречит… Профессиональной… Этике…

С каждым словом я говорила все тише, все труднее произнося слова, потому что Глеб, не сжимая сильнее, чем надо, не причиняя боли, ухитрялся каким-то образом воздействовать на меня, подавлять. Взгляд его темнел, губы сжимались плотнее, синяк на скуле, след от удара папкой, стал бурым от напряжения.

— Какая, бля, этика? Какой статус? Да я старше тебя! Ты чего несешь?

— Не смейте… Так… В таком тоне…

Я изо всех сил пыталась вывернуться из его рук, но безуспешно. Ситуация позавчерашнего дня повторялась, но теперь я не могла оказать достойного сопротивления! Какая же я глупая! Поверила в его искреннее раскаяние! Нет там никакого раскаяния! Только желание добиться своего и злость от того, что не выходит!

— Да какой еще тон? Чего ты все строишь из себя?

Глаза его стали совершенно дикими, яростными, а я внезапно вспомнила, что ноги-то свободны!

Удару коленом по яйцам меня обучили еще в детском доме старшие девчонки. А тренировалась я уже на мальчиках. Там же.

Глеб изменился в лице, выпустил меня, согнувшись и тихо матерясь.

Я прижала покрепче конспекты, не удержавшись, оглядела поверженного неприятеля и поспешила прочь, по пути зарекаясь когда-либо оставаться с ним наедине.

И забывая об известной поговорке.

Глава 7

В выходные мы поехали к Юрику на дачу, ловить последние теплые деньки. Дача, само собой, была не его, а его прабабушки, вдовы довольно влиятельного в свое время чиновника, сумевшего в веселые девяностые закрепить за собой много собственности, положенной ему по статусу. Дача в ближнем Подмосковье как раз к таким объектам относилась. Сыновья и внуки оказались тоже с препринимательской жилкой, прямо даже и не скажешь, что интеллигенция. Поэтому старая чиновничья дача, отстроенная еще в семидесятых, превратилась в добротный дом, практически родовое поместье, в котором можно было проживать постоянно. Соседи, сплошь представители старой и новой элиты, жили дружно, не ссорясь.

Мне нравилось это тихое место, нравились многолетние деревья на большом участке, сосны и ели, плодовые деревья и заросли смородины и крыжовника. Прабабушка, Маргарита Васильевна, очень бодрая пожилая леди, обожала меня, постоянно угощала вкуснейшим печеньем, которое пекла по особому рецепту, и выспрашивала о современных модных тенденциях. В последнем вопросе я ей мало чем могла быть полезна, конечно, но разговаривать с ней очень любила. Маргарита Васильевна, будучи женой советского чиновника, часто выезжавшего за границу, много где побывала, застала еще мир до всеобщей глобализации, к тому же, как и я, обожала русскую литературу.

Юрик именно по ее настоянию пошел учиться на гуманитарный. Тут в пролете оказались и отец, желавший сделать из него военного, и мать, настаивавшая на карьере журналиста, ну а многочисленные дяди, тети, бабушки и дедушки вообще права голоса не получили.