Неслужебный роман | Cтраница 9

* * *

В кабинет заглянула Арния Николаевна:

– Руслан Федорович, уже четыре, – она поправила прическу. – Я пойду. Вам еще кофе сварить?

Руслан устало проморгался:

– Спасибо, моя дорогая Арния Николаевна! Не надо. Больше – не могу.

– Домой пойдете?

– Обязательно! Вот прямо сейчас и пойдем, да, Боря?

Борис вынырнул из-за монитора:

– А?

Руслан потер подбородок:

– Я говорю, домой иди уже!

– А вы?

– И я.

Арния Николаевна улыбнулась:

– Ну, тогда я за вас спокойна, – и прикрыла за собой дверь. По коридору прошелестели ее шаги.

Борис задумчиво смотрел на покрытый трехслойным ворохом папок стол: толстые подшивки, блеклые картонки с надписью «Дело», из которых торчали в разные стороны карандаши и ручки, служившие закладками… И не решался нарушить их стройный порядок.

– Борь, что у нас сейчас в кино идет? – Руслан подошел к окну, любуясь панорамой Москвы, укутанной тонкой пеленой смога.

Борис аккуратно, чтобы не выронить карандаши и ручки из папок, приподнял крайнюю стопку и понес ее в шкаф:

– Да муть всякая. Или мультики.

– Жаль.

– А че?

– Ни «че», Борь! Ты ж адвокат будущий! – Руслан поднял вверх указательный палец. А Боря покраснел. – А ты «чекаешь»… Девушку собирался пригласить. А на муть вести не хочется, – он помолчал. – Хочется впечатление произвести.

Борька замер со следующей партией папок, вытянул в задумчивости тонкую шею. Его брови поползли на лоб, глаза просияли:

– Точно! Есть, Руслан Федорович! Есть! В «Парадизе» сегодня «Меняющих реальность» показывают с Мэттом Дэймоном!

Руслан отвернулся от окна, уставился на помощника:

– «Парадиз»? Это где?

– Ну, «Парадиз», – Борис развел руки, удивленный тем, что шеф не знает такого заведения, – это частный кинотеатр, очень классный, элитный. Уютные диванчики, вкусное меню. Там, правда, клубная система, но я что-нибудь придумаю, – добавил он, уже хватаясь за сотовый.

Руслан плюхнулся в кресло:

– Борь, откуда такие связи? Колись по-быстрому.

Рыжиков покраснел.

– У меня там мама работает…

6

Слава Богу, никто не заговаривал со мной про Пашку.

Вчера вечером он собрался сам и увез тетю Свету. Та, конечно, любопытно вертела головой, поглядывая то на меня, то на племянничка. Но Столбов сказал, что ему позвонили с работы и ему надо срочно ехать.

Хоть на это мозгов хватило.

После его отъезда я ушла к себе. Разговаривать ни с кем не хотелось. Объяснять что-то – тем более. Я легла и притворилась спящей.

На душе было гадко и противно. Словно перебирало липкими холодными лапками стадо лягушек. Или как там называются лягушачьи популяции?

Пару раз около двери осторожно скрипели чьи-то шаги, но никто не посмел зайти. И мне, наконец, удалось подумать.

Шесть лет.

Черт возьми, как много и как мало.

Я уже забыла его. Руки, глаза, волосы. Его голос стёрся из моей памяти, покрывшись толстым слоем пепла.

И вот на тебе. Появился, и сердце, словно предатель, опять стучит неровно. И руки дрожат. И дышится с трудом. С обидою.

Пашка, в общем, неплохой парень: внимательный, заботливый. Только очень уж ему хотелось славы и высот. Мы с ним были красивой парой, так все говорили. Он – высокий, с прямым и властным взглядом. Я – ослепительно рыжая, яркая. Лучшие студенты на курсе. Блестящие перспективы.

И вот «всплыл» мой старый, всеми забытый, ничем более не подтвержденный диагноз.

И всё в один миг рухнуло.

Я попала в «серые» списки. О серьезной работе, карьере можно было забыть.

Господи, у меня до сих пор мурашки по коже, как вспомню то время…

Пашка, кстати, держался. Доказывал. Убеждал. Поддерживал. Однажды пришел ко мне с огромным букетом сирени, глаза горят, щеки пунцовые.

– Лидка, – говорит, – выходи за меня!

А потом с ним переговорил его научный руководитель, и еще завкафедры… И Пашка сник.

Помните, у Есенина?

…Лицом к лицу,

…Лицом к лицу,

Лица не увидать,

Лица не увидать,

Большое видится на расстоянии…

Большое видится на расстоянии…

Пашка тоже стремился «за новой жизнью, новой славой».

за новой жизнью, новой славой

Я так и не смогла сказать своим, что случилось. Сказала: «Решили расстаться». А что, зачем и почему – не смогла.

И все эти годы старалась вычеркнуть из своей памяти эту историю.

* * *

Я встала ночью, когда окончательно стихли все шаги в доме. Осторожно спустилась на первый этаж. Устроилась на веранде, укутавшись в большой мамин платок.

Где-то тоскливо пел сверчок.

Скрипнула дверь, и на пороге появилась Женька, заспанная и всклокоченная. Присела рядом.

– Лид, мы все поняли только одно: что мы ничего не поняли, – я закрыла глаза. – И что не всё знаем, тоже поняли. И лезть к тебе не будем с вопросами. Не прячься от нас, хорошо?

Она порывисто обняла меня и проскользнула в дом.

А я подумала: может, оно всё к лучшему? Может, мама права? «За плечами, не должно оставаться незавершенных дел», – так, кажется? Может, действительно всё должно «перегореть в пепел»? Никто не говорил, что лекарство должно быть сладким, а исцеление – мгновенным и безболезненным. Может, что-то должно произойти, чтобы сердце томно не сжималось от его прикосновений? Чтобы голос не дрожал?

Я резко встала. Прошлась по веранде, словно взвешивая свои силы.

Снова села. Мысли кружились в вальсе. А в голове начал созревать план.

* * *

К вечеру опять начал моросить дождь.

Наташка с Женькой азартно разгадывали кроссворд. Отец, лениво подремывая, читал книжку, иногда вздрагивая от резкого хохота девчонок. Мама убежала «ловить» тесто, так как сегодня очень захотела покормить нас пирожками с картошкой.

Я, собственно, эту картошку и чистила, когда у ворот зашуршал гравий. Женька насторожилась и посмотрела на меня. А через мгновение во двор заглянуло улыбающееся лицо моего вчерашнего знакомого:

– Уважаемым хозяевам, здравствуйте!

Отец приоткрыл глаза, неторопливо поднялся.

Я замерла.

– Ого! – вырвалось у Женьки.

Наташка, таращилась то на нее, то на меня:

– Чего это? А кто это? Ты его знаешь, да?