Тёмное сердце ректора Гордеева | Cтраница 2

– Я спрошу у Бурковой, можно ли что-нибудь сделать, чтобы не целовать…

Я резко замолчала, поняв, что проговорилась и надеясь, что Элька ничего не заметила.

Не прокатило.

– Не целовать? – сразу же вцепилась она. – Кого? Она все же предложила тебе что-то взамен? Кого ты должна поцеловать? Колись!

Я подняла руки в защитном жесте.

– Это неважно. И невозможно в принципе. Лучше сразу в гроб лечь.

Ее глаза расширились.

– Неужели?..

– Ага… – я угрюмо кивнула. – Совсем сбрендила идиотка.

Элька вздохнула, соглашаясь.

– Может, послать ее? Всё же игры на деньги незаконны. Как она с тебя долг спросит? Извинилась, сказала, что отдашь, когда сможешь, и привет… Пусть хоть на стенку лезет.

– Не получится. Видела ее парня-мажора с дружками? Она только и ждет, чтобы им пожаловаться – и тогда жизни мне точно не будет…

– Господи, зачем ты в это дело вляпалась? – Элька откинулась на кровать, картинно заламывая руки. – Она ведь специально все это затеяла – заманила тебя играть. Знала, что ты потеряла работу и тебе срочно нужны деньги. И знала, что продуешься, потому что играть не умеешь…

– Что значит, специально затеяла? – не поняла я.

Элька снова тяжело вздохнула.

– Я случайно подслушала, как она со своими припевалами смеялась – прикидывали, что будет, если какая-нибудь непуганная идиотка решит соблазнить ректора ради оценок. Вот и решила с тобой поэкспериментировать. Она не отступится, Лен. А денег у нас с тобой до конца месяца нет.

Медленно, откуда-то из живота и вверх, меня захлестывало отчаяние – темное и глубокое, словно я медленно погружалась в болотную трясину.

– И что же мне делать?

Элька криво и жалко улыбнулась – что, по всей видимости, должно было означать симпатию и поддержку.

– Давай для начала всё же попробуем с Бурковой поговорить. Может, она долг на платежи распишет?

Глава 2
Глава 2

После короткого и довольно резкого разговора с богатой сучкой, в комнате которой я оставила весь свой заработок на ближайшие три месяца, мы с Элькей спустились в кафетерий – прийти в себя за стаканом дешевого кофе и столь же дешевого кусочка яблочного пирога на двоих.

– Может, обойдется? – подруга с надеждой подняла на меня глаза. – Скажешь, что перепутала…

– Мужика перепутала? – усмехнулась я, представляя себе, как нелепо все это будет выглядеть.

По уговору с Бурковой, для того, чтобы она простила мне долг, я должна буду поцеловать ректора уже после завтрашней первой пары, под конец которой он придет в класс разъяснить про новый закон о льготах для студентов.

Слава богу, никто не настаивал на том, чтобы я сделала это при всей аудитории – достаточно было подойти к ректору, когда в зале останутся лишь несколько человек, в том числе и подружка Бурковой, согласившаяся засвидетельствовать акт поцелуя.

Дело в том, что ректор после своих выступлений всегда задерживался, отпустив основную массу студентов и оставив лишь нескольких несчастных, с которыми хотел «поговорить». Обычно ничего хорошего это не предвещало – вуз у нас небольшой, и ректор сам занимался дисциплинарными нарушениями и назначением наказаний, за них полагающихся. И занимался он этими нарушениями хорошо. Основательно. С чувством и расстановкой.

С другой стороны, если и существовало время и место, когда можно было поцеловать Горыныча без особых потер – это явно было не оно. Настроение у него во время таких разборок было преотвратительнейшее – как в принципе и всегда, когда ему приходилось общаться один на один со студентами.

Меня всегда удивляло, почему он никогда не зовет к себе в кабинет на подобные «разговоры» – почему всегда и со всеми разбирается вот так, при всем народе, даже если речь шла о нарушениях… интимного характера.

Вполне возможно, что дело было в банальном желании унизить. А, возможно, в кабинете он хранил плетки, наручники и прочие пыточные инструменты, которые без надобности демонстрировать не хотел. В любом случае, ни один студент не мог похвастать тем, что побывал у Гордеева кабинете.

– Давай продумаем план, чтобы ты смогла потом оправдаться, – решительно заявила Элька.

– Ты это серьезно? – удивилась я. – Что тут еще можно придумать?

– Ну, например, попросим кого-нибудь встать за спиной у Горыныча – кого-то из парней. Ты его поцелуешь, а потом сделаешь вид, что у тебя закружилась голова и ты просто промахнулась…

– Погоди, погоди, я запуталась. Поцелую парня и сделаю вид, что промахнулась? А хотела Горыныча?

– Да нет же! – Элька нетерпеливо хлопнула себя по колену. – Поцелуешь Горыныча, а сделаешь вид, что хотела поцеловать того парня – другого. И промахнулась, потому что у тебя закружилась голова! Факта поцелуя это не отменит, но, быть может, он тебя простит.

Я даже рот открыла, когда поняла ее «хитрый» план.

– Какая удивительная чушь... Кто в такое поверит? Да и зачем мне целовать кого-то в присутствии самого ректора, да еще и в то время, когда он отчитывает студентов?

– Ну… может вы давно не виделись... Или придумать другой повод…

Я нахмурилась, размышляя.

– Повод… повод… Какой тут может быть повод…

И тут вдруг до меня дошло – я действительно собираюсь это сделать! Действительно собираюсь поцеловать ректора – самого жуткого человека в университете, а возможно и во всем городе!

– Тихо-тихо, не падай! – увидев, вероятно, как я побледнела, Элька схватила меня за плечо и заставила прислониться к спинке стула. – Ничего страшного, выкрутимся… В конце концов, там еще люди будут… Не в кабинет же к нему идешь…

Это меня немного утешило.

Предоставив подруге придумать за меня отмазку за столь непростительную наглость, я угрюмо хлебала кофе и ковырялась в пироге вилкой.

Нет мне никакого спасения, все отчетливее и отчетливее понимала. Ничем я не смогу оправдать свое поведение – в любом случае это будет выглядеть либо как пранк, либо как попытка соблазнить. И то, и другое наказуемо вплоть до исключения.

Чтобы хоть как-то подбодриться, я попыталась вспомнить, чем заканчивались истории студенческих конфликтов с Горынычем… Лучше бы я этого не делала! Одного товарища – с пятого курса – даже с полицией забрали накануне выпуска в прошлом году! Якобы за нападение на ректора, а на самом деле за то, что в порыве злости вырвал из его рук бумагу с отказом отпустить в академический отпуск. И порвал ее у него на глазах.

Уж не знаю, что там было написано, в этой бумаге, и по каким причинам Горыныч отказался подписывать вполне себе оправданный отпуск по семейным причинам, но лучше бы Алексеев проглотил отказ молча. Потому что мало того, что пришлось переводится в другой вуз, еще и дело уголовное в полиции завели.